В апреле 1814 года жители Виллер-Коттре, небольшого городка к северо-востоку от Парижа, спешно прятали нажитое добро — ждали нашествия «русских казаков».
Столица сдалась победителю — Александру I, Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльба, так что защищать горожан было некому. Вдова наполеоновского генерала Мария-Луиза Дюма аккуратно упаковала столовое серебро, несколько шелковых сорочек и кое-что из мебели, спустила всё это в подвал, усадила на осла своего сына Александра — кудрявого, смуглолицего и не по годам развитого подростка, — сама уселась спереди и отправилась к знакомой, в местечко Крепи-ан-Валуа, находившееся в стороне от больших дорог, а потому более безопасное.
Казаков, этих «огромных раскрашенных чудовищ в нахлобученных мохнатых шапках и с ожерельями из человеческих ушей», как их описывали французские журналисты, одиннадцатилетний Александр Дюма тогда так и не увидел. Но интерес к северной стране, одолевшей наполеоновскую армию, сохранил на всю жизнь.
Спустя 26 лет, раньше всех коллег по писательскому ремеслу, он напишет первый роман о декабристах, а еще через 18 лет, наконец, отправится в Россию, чтобы проехать ее от Петербурга до Кавказа, возмутить и очаровать местное общество, лично познакомиться с героями своего романа, перевести на французский русских классиков и стать почетным казаком.
Запрещенный роман
— Вы читали? — император Николай I, как всегда внезапно вошедший в комнату, строго смотрел на жену. Он ясно видел, как секунду назад небольшой том в сафьяновом переплете скрылся в складках пышного платья.
— Да, Государь, — ответила императрица, опуская глаза.
— Хотите, я скажу вам, что вы читали? — императрица молчала и император нетерпеливо продолжил: — Вы читали роман Дюма «Учитель фехтования». Последний роман, который я запретил!
Из примечаний А. Столярова к роману «Учитель фехтования»
Негодование императора было объяснимо. Свежая книга самого популярного драматурга Европы выставляла в благородном свете его злейших врагов и напоминала ему о страшных и позорных страницах биографии — декабрьском восстании 1825 года, когда он, не успев толком взойти на престол, едва не лишился власти. Еще в прошлом 1839 году этот хитрый француз, внук гаинятской рабыни с выдуманной фамилией Дюма смиренно поднес Николаю копию своего романа «Алхимик». Так и не дождавшись никаких преференций, кроме перстня с императорским вензелем, он будто назло написал книгу о декабристах! Да еще включил в нее сцену казни, когда под тяжестью тел лопнули прогнившие веревки и пришлось посылать за новыми, а сами висельники перед смертью воскликнули: «Да здравствует Россия! Да здравствует свобода! Наши отмстители придут!» «Самодержец времен Пушкина только пальцем шевельнул бы, и я оказался бы в Сибири», — писал Дюма и был совершенно прав.
На время Александр Дюма оставил затею наладить связи с русским императорским домом и с головой погрузился в историю собственной страны. Начинались
В разгар этой работы, в 1845 году, Дюма нашел время, чтобы встретиться с путешествовавшей по Франции русской актерской четой — Василием и Александрой Каратыгиными, и как бы между делом сообщил о своем желании посетить Россию, погулять по двум ее столицам, легендарному Бородино, а в особенности — увидеть императора. Ответ последовал сдержанный: «За исключением завзятых республиканцев и вообще лиц, находящихся на дурном счету у нашего правительства, въезд иностранцев в Россию не запрещен». Дюма, понимая, что находится у Николая и его верного министра просвещения графа Уварова на самом дурном счету, вновь отложил поездку до лучших времен. Точнее — до смены императора.
Шли годы. Дюма разошелся с женой, отстроил роскошный особняк, едва не разорился, бежал от кредиторов в Бельгию и, чтобы выбраться из финансовой ямы, начал издавать газету с собственными мемуарами. В общем, жил свою невероятную жизнь, не уставая выпускать по несколько томов ежегодно. И не забывая о России. К примеру, в середине 1850-х Дюма перевел роман Лермонтова «Герой нашего времени», назвав его шедевром, которому суждено пережить сочинения самого Гюго.
В начале 1858 года Дюма познакомился с молодым русским графом Григорием Кушелевым-Безбородко, внучатым племянником личного статс-секретаря Екатерины II и Павла I. Скучающий граф путешествовал по Европе в сопровождении жены Любови Ивановны, свояченицы Александры и ее жениха, фокусника Даниэля Хьюма. Четверка снимала обширные апартаменты в парижском отеле «Три императора», организовав там что-то вроде светского салона. Хьюм, пользовавшийся невероятной популярностью и имевший в числе своих поклонников Артура Конан Дойля и Наполеона III, проводил спиритические сеансы, а чета Кушелевых-Безбородко развлекала высшее общество рассказами о России. В один из вечеров Григорий предложил Дюма отправиться вместе с ним в Россию — погулять на свадьбе Александры и Даниэля, а заодно как следует изучить страну.
Предложение было более чем заманчивое. Годом ранее писатель взялся за очередное коммерческо-литературное предприятие — выпуск журнала «Монте-Кристо». Ему крайне нужны были хорошие продажи, невозможные без захватывающего чтива. Кроме того, Николая I, развязавшего и проигравшего Крымскую кампанию, уже три года, как не стало, а на русском престоле был его сын, молодой, либерально настроенный император Александр II, который готовил грандиозную реформу — освобождение от крепостного рабства 45 млн русских крестьян.
В конце июня 1858 года, после недель тщательной подготовки к путешествию, Дюма впервые ступил на петербургскую землю. Тогда же он опубликовал в своем парижском журнале «Монте-Кристо» анонс предстоящего приключения. Дюма пообещал читателям нечто ранее невиданное: провести их по Петербургу с его «пленительными прозрачными ночами, когда возможно разбирать почерк любимой женщины», показать Москву — «этот святой город, полный воспоминаний об одном из наших крушений», а также Нижний Новгород с его «великолепной ярмаркой, привлекающей купцов из Персии, Индии и Китая». Следом писатель планировал спуститься по Волге до Астрахани, чтобы «увидеть длиннобородых всадников в остроконечных шапках и красных шароварах», тех самых, что страшили его в 1814 году, а в завершение — перебраться за Большой Кавказский хребет, чтобы, сидя в кофейне на одной из теплых улочек Тифлиса, неспешно наблюдать, «как Европа идет в Индию, а Индия — в Европу».
Лье и франки
Александр Дюма писал, что проехал по России 4 000 лье (более 17 000 км) и потратил за всё время около 12 000 франков, из них 3 000 на покупки. По меркам самого писателя это были сравнительно скромные суммы: он признавался, что истратил втрое больше, путешествуя по северу Африки. По меркам же рядового француза, зарабатывавшего в те годы от трех до шести франков в день, это было целое состояние.
Великий курчавый человек
«Француз всё знает, даже ничему не учившись, — но потому, во-первых, что он приезжает к нам окинуть нас взглядом самой высшей прозорливости, а во-вторых, потому, что он еще в Париже знал, что напишет о России», — так спустя два года после русского вояжа Дюма писал о нем Фёдор Достоевский.
Будущий классик социально-психологической драмы не застал своего французского коллегу в Петербурге — до лета 1859 года он отбывал ссылку в Семипалатинске. Но, вероятно, нашел время, чтобы прочесть путевые заметки Дюма. И составить о них отзыв, наполненный той же высокомерностью, которая, по представлению самого Достоевского, присуща французу:
«Схватив первые впечатления в Петербурге, выучив мимоходом русских бояр (les boyards) вертеть столы или пускать мыльные пузыри, он решается наконец изучить Россию основательно, в подробностях, и едет в Москву. В Москве он взглянет на Кремль, задумается о Наполеоне, похвалит чай, красоту и здоровье народа, погрустит о преждевременном его разврате, о плодах неудачно привитой цивилизации».
В ироничной интонации Достоевского не было ничего нового. Еще в середине
«Мелодрамы и водевили завладели театрами всего света. Какое обезьянство! И пусть бы еще поветрие это занесено было могуществом мановения гения! Когда весь мир ладил под лиру Байрона, это не было смешно. Но Дюма, Дюканы и другие стали всемирными законодателями!»
Белинский, активно переводивший Дюма, признавая за ним крупный талант драматурга, называл его не иначе как «сквернавец и пошлец».
Однако несмотря на общее охлаждение к авантюрно-приключенческому жанру и бурное развитие реалистической русской прозы, Дюма, поселившийся на даче Кушелева-Безбородко, мгновенно сам стал центром притяжения большого света.
«На днях вечером я встретил Александра Дюма, — писал Тютчев жене Энтестине. — Я не без труда протиснулся сквозь толпу, собравшуюся вокруг знаменитости и делавшую громко ему в лицо более или менее нелепые замечания, но это, по-видимому, нисколько его не сердило и не стесняло оживленного разговора».
Издатель «Современника» Иван Панаев писал, что Петербург принял парижского гостя с русским радушием и гостеприимством и что весь июнь вся столица занималась только им одним:
«Ни один разговор не обходился без его имени, его отыскивали на всех гуляньях, на всех публичных сборищах, за него принимали бог знает каких господ. Стоило шутя крикнуть: „Вон Дюма!“ — и толпа начинала волноваться и бросалась в ту сторону, на которую указывали».
Жена Панаева, Авдотья, вспоминала другое: будто Дюма явился к ним на дачу без спроса, без конца ел, следом за завтраком стал просить обед, а затем напросился ночевать. Герцен, вечный изгнанник и критик российских нравов, злился из Лондона, что чуть не вся аристократия стелется у ног Дюма, «бегает смотреть на великого и курчавого человека сквозь решетки сада, просится погулять в парк к Кушелеву-Безбородко».
Тем временем сам Александр Дюма, возвращаясь с бесконечных выходов в свет, до глубокой ночи скрипел пером, чтобы читатели его журнала как можно скорее и во всех деталях узнали о его похождениях.
Нескромные подробности о русском дворе
Вскоре выяснилось, что некоторые детали путешествия Дюма были явно излишни. Номера «Монте-Кристо» стали появляться и в Петербурге. Образованная русская публика, для которой французский язык всё еще оставался почти родным, с ужасом читала экскурсы Дюма в историю России. Предваряя собственно путевые впечатления и подогревая интерес подписчиков, писатель освещал самые мрачные моменты романовского царствования. В частности, он поведал обстоятельства возвышения Александра Безбородко — двоюродного деда Григория Кушелева-Безбородко. По сведениям Дюма, тот не предал огласке завещание Екатерины II, собиравшейся передать престол внуку, и тем добился расположения ее сына — Павла I, а также звания Великого канцлера империи. Дюма прошелся и по самой Екатерине, ясно дав понять, что она захватила власть незаконно, и по Павлу I, этому легендарному самодуру, однажды отправившему целый полк с плаца прямиком в Сибирь потому, что тот якобы плохо выполнял строевые упражнения.
К своему несчастью, председатель Комитета иностранной цензуры Фёдор Тютчев узнал о курсирующем по Петербургу подозрительном французском журнале позже министра просвещения Евграфа Ковалевского.
«Узнал случайно в Петергофе от княгини Салтыковой о существовании этого номера, содержащего, по-видимому, довольно нескромные подробности о русском дворе, — писал Тютчев. — Добрейшая княгиня, очень наслаждавшаяся их чтением, не могла скрыть удивления, что подобные вещи допускаются к печати. К счастью, наш бедный комитет неповинен в столь преступной снисходительности, и надо полагать, что один из цензоров на свою личную ответственность пропустил этот злополучный номер».
О дерзком поступке заезжего литератора было доложено Александру II, который ограничился тем, что поручил приставить к Дюма соглядатаев. Так что с середины июля 1858 года и до самого конца путешествия за писателем следили агенты III Отделения — политической полиции Российской империи.
Проведя в Петербурге полтора месяца, Дюма описал город во всей полноте, пересчитав не только все мосты, но даже колокола на церквях и соборах — их оказалось 626. Он перевел произведения Некрасова, Жуковского, Вяземского и, конечно, Пушкина, которого назвал «великим поэтом из семьи Байронов и Гёте». Дюма также предпринял несколько вылазок за пределы столицы, был на Валааме и в Новгородской губернии, где стал свидетелем медвежьей охоты. Поведав читателям легенду о сороковом медведе, который непременно отомстит охотнику за 39 убитых им ранее собратьев, он поездом отправился в Москву. Писатель Николай Павлов со слов знакомого попутчика Дюма перессказывал в «Русском вестнике» детали этого путешествия:
«Ехал господин Дюма в особом отделении. На одной из станций случилось следующее замечательное происшествие. Когда французский литератор явился в залу, то его окружили любопытные ＜…> мужчины и женщины, отцы, матери и дочери. Мой спутник слышал своими ушами, как из этой толпы начали раздаваться слова: „Господин Дюма, позвольте представить мою жену, моих дочерей“».
Сам Дюма оставил в стороне внимание публики к своей персоне. Вместо этого он рассказал о страшных лесных пожарах на маршруте, посетовал на плохую организацию железных дорог в России, отметив, впрочем, что по сравнению с французскими они имеют важное преимущество — наличие уборных на станциях.
Встреча, заставившая вскрикнуть
Дюма провел в Москве — «самой большой деревне Европы» — конец июля и весь август 1858 года. Он поселился в Петровском парке, в усадьбе своих парижских знакомцев — князей Нарышкиных. Побывал в Царицыно и Коломенском, на Воробьёвых горах и Бородинском поле. Последнее дало ему повод во всех подробностях описать судьбоносное для России и Франции сражение. Дюма пересказал французской публике легенду об основании Москвы: князь Юрий Долгорукий, проезжавший вдоль Москвы-реки и забравшийся на Боровицкий холм, был прохладно встречен хозяином этих мест, боярином Кучкой. Тогда он приказал схватить строптивого Кучку и утопить его в пруду, а на приглянувшемся холме возвести город.
Московское дворянство устроило в честь Дюма что-то вроде карнавала в саду «Эльдорадо», который был открыт в середине XIX века состоятельным кондитером Людвигом Педотти и располагался к югу от современного Сущевского вала. Праздник с фейерверками и невиданной доселе в Москве электрической иллюминацией назвали «Ночь Монте-Кристо». Писатель ничего не написал об этом приеме, в отличие от жандармского начальника, который доложил, что сад был «прекрасно иллюминирован», а «транспарантный вензель А. Д. украшен был гирляндами и лавровым венком».
В Нижний Новгород писатель добирался пароходом, посетив по пути Тверь, Ярославль, Переславль-Залесский и Углич с его легендой об убиенном по приказу Годунова царевиче Дмитрии, которую Дюма тоже не преминул пересказать. Нижегородскую ярмарку едва застали — к началу осени торговля шла на убыль. Это, впрочем, не помешало писателю сделать ряд любопытных наблюдений о крупнейшем в России торжище. Он написал о бесконечных рядах с индийскими шалями, китайскими тканями и смирнскими коврами, о толкотне и шуме, ошеломляющим настолько, что потом весь день приходишь в себя, о турецких торговцах, которые стоят неподвижно, как скалы, и тем показывают присутствие у них здравого ума.
В особняке нижегородского военного губернатора Александра Муравьёва Дюма ожидала встреча, которая буквально заставила писателя вздрогнуть. Сам он рассказал о ней так:
«Отворилась дверь, и возвестили:
— Граф и графиня Анненковы!
Я встал. Генерал взял меня за руку и подвел к вошедшим.
— Господин Дюма, — сказал он. — Граф и графиня Анненковы, герой и героиня вашего „Учителя фехтования“.
Я вскрикнул от неожиданности и заключил мужа и жену в объятья».
После восстания декабристов в 1825 году отставного капитана лейб-гвардии Преображенского полка Ивана Александровича Анненкова, которого Дюма в романе оставил под его собственным именем, отправили в Сибирь в кандалах. Он провел на каторге и в ссылке 30 лет, а на момент встречи с писателем служил чиновником по особым поручениям при другом освобожденном декабристе, губернаторе Муравьёве. Всё это время с Анненковым была его жена-француженка Полина, в девичестве Гебль, с которой они познакомились за несколько дней до восстания и которая по доброй воле последовала за ним в ссылку.
Дюма три дня почти не расставался со своими героями, много расспрашивал их о судьбе других декабристов. Увлеченный этими беседами, писатель не заметил сдержанного к себе отношения. Много лет спустя Полина Гебль (Прасковья Анненкова) в воспоминаниях напишет, что в романе Дюма «не меньше вымысла, чем истины», а про встречу в Нижнем Новгороде не упомянет вовсе.
Литературная машина
Президент Российского общества друзей Александра Дюма Михаил Буянов подсчитал, что за время пребывания в России писатель написал около 2 000 страниц рукописного текста, уместившихся в три увесистых тома. Всего же на русском материале Дюма издал 19 книг. Чтобы поддерживать этот невероятным темп, романист не курил, почти не пил спиртного и использовал для работы каждую свободную минуту, делая записи даже в гостях или в театре.
Загадка русского духа
Спускаясь дальше по Волге, Дюма миновал Чебоксары, Симбирск и Самару, но внимательно изучил Казань — «один из тех городов, какие предстают сквозь миражи истории». Налюбовавшись на минареты и купола православных церквей, а также побывав в местном университете («там есть библиотека в 27 тысяч томов, которые никто не читает»), писатель заключил, что «невозможно приучить себя видеть в Казани русский город».
Под Астраханью Дюма осмотрел Денежный остров, на котором, по легенде, Степан Разин хранил награбленные сокровища. В самом городе писатель нанес традиционный визит губернатору, по приказу которого, как докладывал полицейский чиновник, ему были «показаны армяне, татары и персы в домашнем их быту». Также в Петербург доложили, что Дюма вел себя «тихо и прилично», однако «разговоры его заметно клонились к хитрому разведыванию расположения умов по вопросу об улучшении крестьянского быта».
Дюма действительно расспрашивал чиновников на предмет готовящейся крестьянской реформы, различные варианты которой уже были опубликованы и активно обсуждались. Но и безотносительно этого повода он с самого начала путешествия, помимо обширных экскурсов в историю, делал заметки о русской жизни, общественном устройстве и отношении разных сословий между собой.
К примеру, когда в усадьбе Кушелева-Безбородко к писателю с самого утра вломилась дюжина графских полотеров, заставивших его забраться на стул, но в считанные минуты надраивших пол до блеска, он написал о знаменитом «русском духе»: «Мужику присущ совершенно особый запах, известный во Франции под названием „русская кожа“. Мужик ли придает свой запах коже, кожа ли — мужику? Как бы там ни было, моя комната после натирки пола до того пропахла русской кожей или мужиком, что мне пришлось распахнуть окна и пустить в ход ароматический уксус Бюлли».
Рассказывая читателям, как устроена российская система правопорядка, «держащаяся на дворниках и караульных», Дюма заключал: «Россия — громадный фасад. Но никто не занимается тем, что находится за фасадом. В России — стране злоупотреблений — все, начиная императором и кончая дворником, хотят с ними покончить. Но едва касаются какого-нибудь злоупотребления в России, знаете, кто поднимает крик? Те, кого еще не тронули, но кто боится, что наступит их черед».
При этом, видимо в благодарность за то, что его путешествие вообще состоялось, писатель не забывал хвалить Александра II и заведенные им порядки: «Вам говорят, что все письма от иностранцев вскрываются на почте. Ну и пусть, в то самое время, когда на мой приезд обращены все взгляды и, особенно, взоры полиции, я пишу это письмо, попросту сдаю его на почту… Оно или будет вскрыто, или внушит к себе уважение. В любом случае я продолжу мое путешествие так же спокойно и безмятежно, как если бы я находился в Англии. Вот что такое новый император, новая полиция, новая Россия».
После приволжских степей Дюма отправился на Кавказ, чему в итоге посвятил отдельную книгу. Добравшись за пять дней по пыльной дороге из Астрахани до Кизляра, он записал у местного городничего рецепт отменного шашлыка из баранины, в древнем Дербенте любовался крепостными стенами, в Баку — Девичьей башней, «подножье которой омывается морем». В Тифлисе поражался кавказскому гостеприимству, отмечая, что «нигде не пьют столько, сколько в России, кроме разве еще в Грузии». А близ станицы Червлённая (сейчас это территория Чеченской Республики, а в 1858 году там шли бои между русскими войсками и горцами имама Шамиля) стал свидетелем поединка чести между казаком и чеченцем, закончившегося победой последнего. Впрочем, вскоре уже сам горец, стрелявший и едва не попавший в писателя, был застрелен насмерть другим казаком. Ружье чеченца Дюма выкупил у казаков за 30 рублей и увез во Францию. В самой Червлённой писатель восхищался красотой и храбростью казачек, имеющих «овал лица русский, а стан женщин горных краев». Там же, согласно местной легенде, он был посвящен в казаки, очаровал юную казачку по имени Ульяна и едва не увез ее с собой — пару нагнали братья девушки и вернули ее домой. В путевых очерках Дюма нет ни слова об этом эпизоде, но одно известно точно: автор «Трёх мушкетёров» в равной степени был очарован казаками и гордыми чеченцами, которых называл «французами Кавказа». Из вояжа по южным рубежам империи он привез традиционный кавказский наряд — папаху, черкеску и кинжал — и охотно во всем этом фотографировался.
В начале февраля 1859 года Дюма, добравшись до порта Поти на Чёрном море, взошел на борт парохода «Великий князь Константин», чтобы с остановкой в Константинополе вернуться на родину. Несколько дней спустя он отправил из Парижа письмо своему русскому другу, князю Дмитрию Нарышкину:
«Какое это было прекрасное путешествие, дорогой друг! Скоро вы это узнаете, так как я отдаю в типографию приказание отсылать вам первому нумера журнала „Кавказ“, который я начинаю издавать».
Текст: Григорий Вольф
Иллюстрации: Ольга Разина